Буквально недавно (31.08–1.09) в Бишкеке Шанхайская организация сотрудничества отметила в формате саммита свое 25–летие. За это время ШОС прошла путь от макрорегионального формата международных отношений (для борьбы с «тремя силами зла»: терроризмом, экстремизмом и сепаратизмом) до одной из значимых организаций, обретающей свой геополитический профиль, стиль и образ мышления и действий. Фактически, история ШОС демонстрирует как при разумном выборе и воле политических элит России, Китая, Индии, Ирана, стран Центральной Азии возможно переходить из режима жизнестойкости к режиму жизнеспособности, т.е. не только решения вопросов безопасности, но и развития технологий и логистики, наращивания и обогащения политико-экономических и социокультурных практик.
Разумеется, невозможно утверждать, что все вопросы, способствующие возникновению в 2001 г. Шанхайской организации сотрудничества решены, но главная цель, на наш взгляд, достигнута. На обширной территории от Каспийского моря до Тихого океана сейчас обсуждают строительство железных дорог, трубопроводов, энергопотоков, а не идет война. Напомню, что предшественницей ШОС была «Шанхайская пятерка», созданная в 1996 г. Россией, Китаем, Казахстаном, Кыргызстаном и Таджикистаном для того, чтобы мирным путем разрешать территориальные и иные вопросы, связанные с распадом СССР и развитием в новых исторических условиях. Тем более, что в условиях постсоветского транзита проявилось множество субъектов с экстремистскими идеологиями, которые стремились к власти.
Таким образом, «сотканная» «пятеркой» архитектура безопасности позволила встретить 2001 г. и виток борьбы с терроризмом по модели США (после трагедии 11 сентября) с выработанным собственным подходом к пониманию генезиса, методов и форм профилактики и противодействия международному терроризму. Более того, стратегия и практика деятельности ШОС позволяет говорить о том, что не только Россия, но и каждый из членов организации осознает, что вокруг них складываются и существуют реальные «дуги нестабильности», где различные экстремистские организации под разными идеологическими флагами пытаются разрушить динамику их устойчивого развития.
Например, относительно дуг нестабильности вокруг России, известный российский историк-востоковед В.Н. Колотов пишет, что «линия геополитического соперничества начинается от восточной границы блока НАТО, далее она идет по российско-украинской границе, пересекает Кавказ, страны Центральной Азии, идет по китайско-индийской границе (в связи с расширением ШОС возможно присоединение к нему Пакистана, Индии, Ирана и Монголии), далее по странам Индокитая, по восточноазиатской дуге нестабильности от Южно-Китайского моря на север через разделенный Китай, Корею к Курильским островам и через северную дугу, которая пересекает Арктику, и, полностью замыкая круг, «возвращается» к российско-норвежской границе» [1]. Другой востоковед, Ю. Тавровский, пишет о дугах напряженности для Китая, где, например, Тайвань выступает не сам по себе, а как часть блока давления, состоящего из США, Японии, Южной Кореи, Филиппин и Австралии [2]. Также и сложности внутренней безопасности для Китайской Народной Республики связанные с т.н. уйгурским сепаратизмом, инспирируются чаще всего внешними субъектами, пытающимися разыгрывать свою геополитическую игру.
А. Маслов и В. Колотов справедливо отмечают, что «евразийская система дуг нестабильности (ЕСДН) создана в худших традициях колониальной эпохи, но на новом технологическом уровне. Колониализм, колониальная политика с ее методами и само колониальное сознание собственного превосходства не ушло, а лишь мимикрировало после Второй мировой войны» [3]. Более того, «дезинтеграция евразийского пространства через индуцирование вражды, информационные войны, создание точек напряженности, сливающихся уже в восемь сегментов евразийской системы дуг нестабильности, является ключевым моментом, альфой и омегой современной неоколониальной политики в Евразии. Конечная ее цель видится в пересмотре итогов Второй мировой войны и формировании своими и чужими руками нового однополярного мирового порядка с радикальным понижением геополитического статуса РФ, КНР и иных альтернативных центров силы» [3].
Очевидно, что для стран, входящих в ШОС, понятие «дуга нестабильности» не является воображаемой угрозой или абстрактной категорией. Прежде всего, для них это реальная угроза, проявляющаяся через определенную субъектность и вполне конкретные пространственно-территориальные и пространственные формы. Иными словами, «дуги нестабильности» — это не спонтанно возникшие из небытия «очаги напряженности», а результат применения технологий геополитической стратегии управления хаосом, где имеющиеся сложности и противоречия «возгоняются» до уровня острого конфликта. Функциональное значение каждой из «дуг» выступает в том, что они выступают как пространства для эффективных информационно-политических манипуляций со стороны стран Запада.
Политолог Д.Г. Евстафьев выделяет как минимум восемь объективно присущих подобным феноменам атрибутов:
— (1) пространство новой глобальной логистики. Ключевым фактором развития этого аспекта пространства является выбор между экстерриториальностью (формальной или фактической) логистических пространств и сохранением национального контроля над логистическими пространствами.
— (2) «Пространство конкуренции сетевых и иерархических структур. Пространство «дуги» является тем пространством, где исторически сосуществуют государства и различные сетевые социальные, экономические и политические структуры» типа исторического Великого шелкового пути, опиравшегося на систему укрепленных оазисов, за контроль над которыми шла основная борьба с государствами и протогосударствами региона.
— (3) Пространство почти сложившейся экономической полицентричности.
— (4) Пространство жесткой геополитической конкуренции, допускающее прямые силовые методы.
— (5) Пространство естественных социальных асимметрий и социальной архаизации уже даже в пределах постсоветского пространства с утратой значительной части социальных парадигм и фреймов, характерных для периода индустриального модерна
— (6) Пространство гибридных, синкретических идеологических систем.
— (7) Пространство традиционного присутствия альтернативных расчетных и платежных систем (хавала, фей чень и т.п.), сохраняющих свое влияние и по сей день, но одновременно и регион наиболее активно развивающихся альтернативных расчетных и инвестиционных систем.
— (8) Пространство для эффективных информационно-политических манипуляций» [4].
«Дуги нестабильности» не стоит воспринимать как открытый геополитический фронт. Скорее, это «полосы риска», где все на грани мира и войны, где любой большой инвестиционный или политический проекты, реализуемый Россией, Китаем или Ираном, может быть сорван и социально-экономическая инфраструктура, открывающая для людей возможность для созидательного труда, может быть уничтожена. Как отмечает Д. Евстафьев, «управление нестабильностью в пространстве формируемой «дуги» не предполагает масштабного американского участия, тем более масштабной военной интервенции, если только речь не пойдет о некоем форс-мажорном политическом решении, мотивированном более сложными политическими процессами» [4].
Эффективность и прагматичность технологии создания «дуг нестабильности» в стратегии управляемого хаоса, реализуемого политическим классом США состоят в том, чтобы лишить всех суверенных участников геоэкономических процессов возможности осуществлять «волны» промышленно-технологической модернизации за счет собственных инвестиционных ресурсов (национализации ренты).
Однако, говоря о ведущем субъекте формирования «дуг нестабильности» следует понимать, что США реализуют данную стратегию не только с помощью своих спецслужб, но и, прежде всего, НАТО. Упоминаемое выше В.Н. Колотовым «кольцо» из «дуг» вокруг России наследует практики «холодной войны» и отчасти повторяет «зоны сдерживания» советского влияния. Ю. Тавровский, анализируя кейс вызовов Китая, указывает на AUKUS как на восточный филиал НАТО.
Как видим, юбилей ШОС выявил не только правильность стратегии борьбы против технологий управляемого хаоса, но и необходимость выстраивания философии совместной деятельности, способной преодолевать деструктивное вмешательство третьих лиц в процессы внутренней интеграции Большой Евразии. Пока ученые спорят о том, как возможно помыслить Большую Евразию — Афразию, она существует как геополитическая конфигурация, состоящая из дуг нестабильности*, которую ряд транснациональных субъектов/агентов истории сформировал для решения своих политических, экономических и социокультурных задач. К сожалению, прав Т. Бордачев, который в свое время отмечал, что понятие «Великий евразийский континент всегда оставался понятием, скорее, метафизическим, чем политическим или экономическим. Размытости физических границ исторически сопутствовала размытость границ концептуальных — невозможность определить Евразию как единицу на политической ментальной карте. Это важнейшая составляющая «евразийского проклятия» — неспособность региона осмыслить себя в категориях общих ценностей, сотрудничества, общего блага и — в результате — идентифицировать себя как целостный элемент мирового устройства» [5].
*Номинально, по классификации ООН оснований для определения границ Большой Евразии нет. Конкретнее, в нее входят 48 государств Европы, 50 стран Азии и 7 Северной Африки.
Иными словами, сегодня особую актуальностью для политического и академического сообщества стран ШОС приобретает выработка философии общего дела для XXI в. Как представляется, образ России, который формируется сегодня на уровне форм общественного сознания, государственной политики в духе традиционализма и академических дискуссий должен вбирать в себя и новый рождающийся образ Большой Евразии, и образ многополярного мира. Отрадно, что, как отмечает И. Тимофеев, российское понимание архитектуры евразийской безопасности «распространяется на весь континент. Она не сводится к узкой трактовке Евразии как постсоветского пространства или же к связке России, Китая и стран Центральной Азии. В российском понимании речь идёт о континенте в его географических границах, о всей сложности и многообразии регионов, объединяемых Евразией. Из архитектуры безопасности Евразии не исключаются союзники США на оконечностях континента. Более того, диалог по вопросам безопасности с ними возможен в будущем» [6].
На наш взгляд, необходимо формировать образ совместного будущего стран ШОС, где прошлое как сосуществование на просторах Большой Евразии порядка 5–7 государств-цивилизаций с транспортно-цивилизационными коридорами, безусловно, не отрицается, а напротив, развивается, но уже с учетом геополитических, геоэкономических и геокультурных реалий многополярного мира, заменяющего иерархию гегемонов, на гетероиерархию равных. Неслучайно, ряд критиков таких социально-гуманитарных инноваций с участием России как ШОС и БРИКС, не понимая их, удивляются отсутствию в них жесткой иерархии, духу кооперации и сотрудничества.
Список источников и литературы
- Евразийская дуга нестабильности и проблемы региональной без опасности от Восточной Азии до Северной Африки. Коллективная монография. / Отв. ред. В. Н. Колотов. СПб.: СПбГУ, Восточный факультет; Изд-во «Студия НП-Принт». 2013. 576 с. С.4.
- Тавровский Ю. «В борьбе с Китаем Тайвань может сыграть в ту же игру, что и Украина в отношении России» // Изборский клуб. 2026. URL: (дата обращения: 22.09.2026).
- Маслов А., Колотов В. Евразийская дуга нестабильности и новые вызовы для России // Международная жизнь. – 2021. – Т. 2. – № 2. – С.138.
- Евстафьев Д.Г. Евразийская «дуга нестабильности», или управление глобальным экономическим ростом // Экономические стратегии. – 2019. –№7. – С.46–56.
- Бордачев Т.В., Пятачкова А.С. Концепция Большой Евразии в повороте России на Восток // Вестник международных организаций. – 2018. – Т. 13. № 3. С. 33–51.
- Тимофеев И. Архитектура евразийской безопасности: генезис, принципы и возможные направления развития // Российский совет по международным делам. 2025. URL: (дата обращения: 22.09.2026).
