Идея «Большого европейского пространства», выдвинутая президентом России В. В. Путиным в 2015 году, задала новую рамку понимания нашей страны в Большой Евразии, представляя собой политическую и социально-гуманитарную инновацию, которую, к сожалению, не всегда осознают не только за рубежом, но и внутри российского академического сообщества, в общественном сознании России. В своем коротком очерке остановлюсь на двух важных смысловых моментах.
Первая новация состоит в том, что концептуальная рамка «Большого евразийского пространства» не нацелена на возрождение Российской империи 2.0 или СССР. Тем более это не идеология «ордынства» или евразийства в духе 20–30-х гг. ХХ века. Качественное своеобразие идеи Большой Евразии в XXI в. состоит в том, что она мыслится как обширное политико-культурное пространство сосуществования государств-цивилизаций (России, Китая, Индии, Ирана, Европы) между Атлантическим и Тихим океаном с запада на восток и между Северным Ледовитым океаном и Индийским океаном с севера на юг. Как видим, по сравнению с классическим евразийством Г. В. Вернадского и П. Н. Савицкого меняется масштаб политического мышления. Для евразийцев Евразия — это ойкумена Северной Евразии, практически равная ушедшей в небытие Российской империи, а для современной концепции это уже целый континент в духе географического реализма А. фон Гумбольдта. Поэтому, осмысляя будущее евразийского континента, необходимо исходить из понимания того, что сегодня Большая Евразия — это не только Россия и бывшие республики СССР, связанные с политическим контуром СНГ, ОДКБ, ЕАЭС, но, в первую очередь, пять государств-цивилизаций, а именно Китай, Индия, Иран, Турция, Россия. Действительно, концепции мироустройства евразийского континента есть и у Китая («Один пояс — один путь»), и у Ирана, и у Турции, и у Индии.
Своеобразие современного исторического этапа состоит в ситуации глокализации, в утверждении парадигмы многополярного мира, где действуют не только государства-нации, но и государства-цивилизации, государства-империи, государства-рантье и государства-корпорации. Например, А. С. Грякалов, анализируя пути формирования современной субъектности и идентичности, настаивает, что есть не просто «государства-цивилизации», а «государства-материки», которые производятся «месторазвитием» как минимум в трех сферах: символической, предметной, органической. В частности, «Евразия выступает как особое смысловое и социальное образование — это объединение равноправных народов, связанных одним географическим ареалом, общей исторической судьбой и культурными перекличками» [1: 468]. В целом А. С. Грякалов считает, что будущее за транснациональными цивилизационными идеями, способными выступить позитивными стратегиями для сборки социумов в XXI веке. Негативной альтернативой он называет постмодернистский терроризм [1: 465].
Особенно активно в начале XXI века развивается теория и практика государств-цивилизаций, связанных с политикой обретения цивилизационной идентичности на собственных основаниях (достаточно вспомнить об индийской инициативе Н. Моди о переименовании политонима «Индия» в «Бхарат»), что создает условия для напряженной цивилизационной рефлексии, диалога и дискуссии, способной задать векторы развития на XXI в. Мы согласны с А. В. Михалёвым, отмечающим, что «под влиянием геополитических игроков, выступающих инициаторами интеграции, формируется гетерохрония. Описываемый регион (Большая Евразия — прим. О.Д.А.) представляет собой сочетание государств, где политическое время, или, если угодно, репертуар общественно-политических формаций, сильно различается. Эта неравномерность не позволяет ни одному из рассмотренных сценариев интеграции стать доминирующим и вытеснить остальные. Но ни один из проектов и не будет свернут, поскольку каждый опирается на солидный историко-культурный и политико-экономический фундамент» [4].
В связи с этим для Российской Федерации необходимо постоянно инициировать и удерживать, по С. А. Караганову, конструктивную концептуальную рамку, с четким предложением совместного преодоления демографических, социально-экономических, технологических, военных, экологических и иных вызовов [3].
Далее, вторая гуманитарная новация состоит в том, что Россия рассматривается как одно из государств Большой Евразии [2]. Российская политическая мысль твердо усвоила позицию В. Л. Цымбурского, писавшего на рубеже XX–XXI вв., что правильнее говорить о «России в Евразии», а не о России-Евразии. «Русские слишком долго спорили, Европа ли они или Евразия. При этом они слабо сознавали, что подлинную Евразию — «мир междумирий» — в большой мере представляла не сама Россия с ее сакральной вертикалью и русским Основным Человечеством, а цепь подвластных, а также и неподвластных ей земель Лимитрофа и, конечно же, внутренние анклавы, напоминающие о дороссийских временах. России пора осмыслить пестроту отслоившегося Лимитрофа-Евразии как Свое Иное — историческое и географическое — и на его фоне по-иному увидеть самое себя» [6].
Более того, современная модель российского государства-цивилизации, согласно В. А. Никонову, трактует его одновременно как европейское, евразийское и евразийско-тихоокеанское [5]. Как показывает современный философ А. С. Грякалов, переход к логике развития государства-цивилизации — это выход на тринитарную логику восприятия мира и себя, логику известной самодостаточности, уход от бинарности и блоковости как удела государств-наций, ибо «мышление и деятельность с позиций третьего задает "способность единственности и другости"» [1: 455], которая в политическом и социокультурном плане должна быть освоена как топос (место) для диалога и интерсубъективности. Позиция третьего «поощряет к "производству"» субъектности, «давая тем самым возможность осуществиться диалогической длительности — именно сохранение понимания делает возможным устойчивость субъективности. Позиция третьего тем самым постоянно отсылает к истокам и представляет исток», что придает субъекту истории онтологическую укорененность и самодостаточность. Более того, третий — это метапозиция, своего рода «место мест» или центр, который «нигде не находится, но всему дает возможность существования» [1: 459]. Наиболее полно «место мест» в истории человеческого рода представляла Церковь, выступающая прообразом мета- или мегацивилизации. Позиция третьего — это «событие встречи в определенном месте», где есть «единство конкретно-всеобщего религиозного переживания мира, культурного космоса и неповторимого поступка» [1: 462].
В целом проект Большой Евразии в XXI в. открыт для диалога и совместного творчества на основе формулы «мира для всех, а не для золотого миллиарда», на концепте «солидарности цивилизаций» (В. Н. Расторгуев). Полагаю, что в контексте выстраивания будущего Евразии России следует руководствоваться идеей философа-космиста Николая Федорова: «Жить нужно не для себя и не для других, а со всеми и для всех», где Российская Федерация способна играть конструктивную роль в континентальной системе связности и доверия.
Список источников и литературы
- Грякалов А. С. Топос и субъектность. СПб.: Наука, 2019. 567 с.
- Евразийство. Видение общего / под общ. ред. А. Л. Оверчука; науч. ред. В. В. Панова; Нац. исслед. ун-т «Высшая школа экономики». М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2023. 168 с.
- Караганов С. От поворота на Восток к Большой Евразии // Россия в глобальной политике. 2017. URL: https://globalaffairs.ru/articles/ot-povorota-na-vostok-k-bolshoj-evrazii/ (дата обращения: 18.06.2026).
- Михалёв А. В., Рахимов К. Евразия с точки зрения Фуко: перспективы моделей интеграции в Центральной Азии // Россия в глобальной политике. 2024. Т. 22. № 1 (125). С. 98–111.
- Никонов В. А. Современный мир и его истоки. М.: Издательство Московского университета, 2015. 880 с.
- Цымбурский В. Л. Народы между цивилизациями // Pro et Contra. 1997. Т. 3. № 3. URL: http://www.intelros.ru/subject/figures/1075-vadim_cymburskijj_narody_mezhdu_civilizacijami.html (дата обращения: 18.06.2026).
